При этом Пушкин очень ценит европейскую образованность и любит русскую культуру западного типа, однако стремится соединить её с культурой простонародно-крестьянской, преодолев таким образом разлом петровской культурной революции. В частности, и поэтому ему так мила эта легко говорящая на иностранных языках барышня, которая настолько хорошо знает крестьянскую жизнь, крестьянские обычаи и язык, что может с лёгкостью выдать себя за крестьянскую девушку. Здесь соединение двух ветвей русской культуры уже произошло! "Барышня-крестьянка" — вещь, вроде бы, легкомысленная, но и в Татьяне Лариной то же соединение (и даже имя подобрано так, чтобы было одновременно и дворянским, и из девичьей…). То же и у Гринёвых, а "с другого конца" и у Мироновых. В Петербурге такой культурный синтез невозможен, зато здесь, в деревне, он естественен, как дыхание. Об этом и эпиграф ко второй главе "Онегина".
По Пушкину, правильный выбор воплощает не "медведь" Берестов (слишком много народной культуры в ущерб европейской) ИЛИ англоман Муромский (слишком много европейской культуры в ущерб русской), а брак их детей

Музей??? В музее всё мёртвое: вещи, портреты, интерьер. Какое отношение имеет изображение семейного быта русского дворянства в фильме Мотыля к музею? В этом фильме абсолютно всё живое и в то же время воссоздана подлинная атмосфера эпохи. Но, разумеется, это очень трудно, требует высочайшей культуры и очень большой самоотверженности. Кстати, в этом проявлялась особая специфика эпохи застоя. С одной стороны, очень многое запрещено и идеологическое давление весьма нешуточное, а с другой — это была очень стабильная эпоха, и многие серьёзные люди охотно пользовались этим "медленно текущим временем" и иногда докапывались до глубин.
Здесь же нам предлагают подделку. Отсутствует самое главное: та дворянская культура, которую герои повести впитали с молоком матери и без которой подлинного Пушкина вообще нет.

Мне жаль, что сих родов боярских
Бледнеет блеск и никнет дух.
Мне жаль, что нет князей Пожарских,
Что о других пропал и слух,
Что их поносит шут Фиглярин,
Что русский ветреный боярин
Теряет грамоты царей,
Как старый сбор календарей.
Что исторические звуки
Нам стали чужды, хоть спроста
Из бар мы лезем в tiers-état,
Хоть нищи будут наши внуки,
И что спасибо нам за то
Не скажет, кажется, никто.

Мне жаль, что мы, руке наемной
Дозволя грабить свой доход,
С трудом ярем заботы темной
Влачим в столице круглый год,
Что не живем семьею дружной
В довольстве, в тишине досужной,
Старея близ могил родных
В своих поместьях родовых,
Где в нашем тереме забытом
Растет пустынная трава;
Что геральдического льва
Демократическим копытом
У нас лягает и осел:
Дух века вот куда зашел!

Кстати, смеяться над тем, что "у России свой путь", зрелый Пушкин ни за что на стал бы, достаточно вспомнить хотя бы хрестоматийные стихотворения "Клеветникам России" и "Бородинская годовщина". Он очень любил Европу и её культуру, но к распространению атеистической (или деистской) идеологии французских просветителей относился недвусмысленно враждебно. Один только метафорический вызов Вольтера на дуэль чего стоит!
Или это:

Явился ты в Ферней — и циник поседелый,
Умов и моды вождь пронырливый и смелый,
Свое владычество на Севере любя,
Могильным голосом приветствовал тебя.
С тобой веселости он расточал избыток,
Ты лесть его вкусил, земных богов напиток.
<…>
Ученье делалось на время твой кумир:
Уединялся ты. За твой суровый пир
То чтитель промысла, то скептик, то безбожник,
Садился Дидерот на шаткий свой треножник,
Бросал парик, глаза в восторге закрывал
И проповедовал. И скромно ты внимал
За чашей медленной афею иль деисту,
Как любопытный скиф афинскому софисту.

Тут очень важны детали: голос Вольтера "могильный", этот пронырливый циник расточает лесть, треножник Дидро "шаткий", но самое главное: любопытный скиф (малограмотный "дикарь" из России XVIII века) делается лёгкой добычей лжеца-просветителя (софиста).
Или это:

"Судьба Иоанны д'Арк в отношении к ее отечеству поистине достойна изумления. Мы, конечно, должны разделить с французами стыд ее суда и казни. Но варварство англичан может еще быть извинено предрассудками века, ожесточением оскорбленной народной гордости, которая искренно приписала действию нечистой силы подвиги юной пастушки. Спрашивается, чем извинить малодушную неблагодарность французов? Конечно, не страхом диавола, которого исстари они не боялись. <…> Новейшая история не представляет предмета более трогательного, более поэтического жизни и смерти орлеанской героини; что же сделал из того Вольтер, сей достойный представитель своего народа? Раз в жизни случилось ему быть истинно поэтом, и вот на что употребляет он вдохновение! Он сатаническим дыханием раздувает искры, тлевшие в пепле мученического костра, и, как пьяный дикарь, пляшет около своего потешного огня. Он, как римский палач, присовокупляет поругание к смертным мучениям девы. <…> Заметим, что Вольтер, окруженный во Франции врагами и завистниками, на каждом своем шагу подвергавшийся самым ядовитым порицаниям, почти не нашел обвинителей, когда явилась его преступная поэма. Самые ожесточенные враги его были обезоружены. Все с восторгом приняли книгу, в которой презрение ко всему, что почитается священным для человека и гражданина, доведено до последней степени кинизма. Никто не вздумал заступиться за честь своего отечества; и вызов доброго и честного Дюлиса, если бы стал тогда известен, возбудил бы неистощимый хохот не только в философических гостиных барона д'Ольбаха и M-me Jeoffrin, но и в старинных залах потомков Лагира и Латримулья. Жалкий век! жалкий народ!"

А насчёт "своего пути" даже ещё проще: "<…> на чужой манер хлеб русский не родится"…

Фильм и в самом деле очаровательный, но — с этим согласен — в значительной степени "непушкинский". И дело не только в немалом количестве "отсебятины": главное то, что не получилось по-настоящему убедительно изобразить дворянскую культуру первой трети XIX столетия. И дело тут вовсе не в лотмановских декабристах (очень сомневаюсь, что романтический перстень с черепом, призванный производить впечатление на наивных барышень, имеет к ним хоть какое-то отношение), а в том, что, например, очаровательная Лиза Муромская, как она показана в фильме, — это девушка конца XX века, а вовсе не провинциальная барышня пушкинской эпохи. Психологически здесь всё нестерпимо осовременено. Даже идеологически предвзятый "шестидесятнический" фильм В.Я. Мотыля "Звезда пленительного счастья" (1975) в этом плане намного лучше: в нём в немалой степени удалось передать идиллически-патриархальные настроения эпохи, тогда как здесь перед нами очаровательная история о современных людях, наряженных в костюмы пушкинского времени. Идиллические ожидания и гармоничное мироощущение, столь характерные для Золотого века, во многом были связаны с руссоистской культурной традицией, в то время как героям этого фильма явно ближе Простоквашино. Фильм, тем не менее, хороший, просто "непушкинский"…